Гурийская республика: Земля, где не встают на колени

Посвящается тем, у кого за душой — только честь

Часть первая. Родом из детства

«Никогда не собирался ни перед кем гнуться, не прогибаться, ни унижаться… У меня ничего нет, кроме деревянного креста за спиной… Но я родом из тех мест, где никогда и ни перед кем никто не становился на колени… и мне волею судьбы не удалось учиться в институте благородных девиц».

Эти слова могли бы произнести многие из них — гурийских крестьян, дворян-бедняков, сельских учителей и бывших семинаристов, которым суждено было вписать одну из самых удивительных глав в историю Российской империи.

Мы не выбираем эту жизнь. Нам её выбирают — чтобы мы смогли, попробовали, исправили, починили, настроили правильный свет. И для этого у каждого свой пустынный путь. Своя смоковница, у которой можно остановиться на привал. Своя гора Фавор, где открывается истина. И своя Голгофа, без которой восхождение не считается состоявшимся.

Для маленькой Гурии — полоски земли на черноморском побережье, зажатой между горами и морем — началом ХХ века стала и Фавор, и Голгофа одновременно. Именно здесь, в Озургетском уезде Кутаисской губернии, возник феномен, который историки назовут Гурийской республикой. А современники — императорские чиновники, столичные журналисты и даже сам Лев Толстой — будут следить за ним с недоумением, страхом и надеждой.

Часть вторая. Характер земли

Гурия… Само это слово звучит как шум морского прибоя и шелест табачных листьев, которыми славился этот край. До 1810 года здесь было самостоятельное княжество. Несколько столетий, после распада единого Грузинского царства, Гурия умудрялась сохранять свободу, лавируя между Османской империей и Имеретией. Здесь правили князья Гуриели — одна из ветвей древней династии. Здесь воевали часто, а умирали — стоя.

Когда в 1828 году княжество окончательно вошло в состав Российской империи, а затем превратилось в Озургетский уезд Кутаисской губернии, никто не думал, что именно эти земли станут эпицентром бури. По переписи 1897 года здесь проживало чуть более 90 тысяч человек. Почти все — грузины. Почти все — крестьяне. И почти все — бедные.

Но была у гурийцев одна черта, резко отличавшая их от крестьянского населения прочих окраин империи.

Они любили учиться.

Еще в XVIII веке царевич Вахушти Багратиони, историк и географ, составил удивительный портрет гурийца: «Гуриец крайне быстр в речи, в движениях, в деле, любит прямолинейность, быстро злится, но быстро успокаивается. Гурийцы умны, быстры и любят образование».

Любовь к образованию в крае, где нет заводов, где основное занятие — выращивать табак и кукурузу, где люди ютятся в скромных саклях, — это странная любовь. Но она была. Озургетское духовное училище готовило не просто священников, а целую плеяду будущих революционеров. Из этих стен вышли Филипп Махарадзе — будущий глава Советской Грузии, Герасим Махарадзе — один из лидеров восстания, и множество других «беспокойных голов».

«Большая энциклопедия» 1905 года писала о гурийцах: «Люди храбрые, приветливые и верные данному слову, но крайне вспыльчивые и раздражительные». Добавьте к этому обостренное чувство собственного достоинства, помноженное на нищету и отсутствие земли, — и получите гремучую смесь, готовую взорваться в любой момент.

Она взорвалась в 1902-м.

Часть третья. Учитель и клятва

Село Нигоити. Обычное гурийское село. Обычная школа. И обычный учитель — Георгий Уратадзе. Бывший студент, отчисленный за политическую неблагонадежность. Таких по России ходили тысячи. Но этот оказался особенным.

Уратадзе не просто учил детей грамоте. Он говорил с крестьянами о том, что наболело. О земле. О доле урожая, которую нужно отдавать помещику. О том, что пастбища, которые кормят скот, — объявлены чужими. О том, что даже за дрова из леса нужно платить.

Крестьяне слушали. И однажды решили: дальше так жить нельзя.

Они собрались и выработали требования: сократить долю помещика, открыть свободный доступ к пастбищам, заставить дворян тоже платить налоги наравне с крестьянами. Требования были простыми, даже наивными. Но дальше случилось то, что поразило даже видавших виды революционеров.

Крестьяне потребовали… клятвы.

Они захотели, чтобы Уратадзе принял у них коллективную клятву на верность борьбе. Каждый должен был поклясться, что не отступит, не выдаст, будет стоять до конца. Это не было похоже на европейские стачки с их профсоюзной дисциплиной. Это напоминало древние горные обычаи, когда слово значило больше крови.

Уратадзе принял клятву. И началось то, что нельзя было остановить.

Часть четвертая. Отказ пророков

Осознав ответственность, Уратадзе поступил как человек книжный и правильный — он отправился за поддержкой к профессионалам. В Батуми, где находился ближайший комитет социал-демократов.

Там его ждал холодный душ.

Батумскими социал-демократами руководил в ту пору Карло Чхеидзе — фигура для Грузии легендарная. Инспектор муниципальной больницы, дважды исключенный из университетов, убежденный марксист. Чхеидзе выслушал Уратадзе и ответил с той бескомпромиссной прямотой, на которую способны только догматики:

«Мы — марксисты. Марксизм — это философия пролетариата. Крестьянин, как мелкий собственник, не способен воспринять идеологию марксизма. Он, как мелкий буржуа, ближе к буржуазии, нежели к пролетариату. Поэтому мы не можем крестьянское движение поставить под нашим знаменем».

Это был приговор. И одновременно — благословение.

Потому что гурийские крестьяне пошли своим путем. Без партийных билетов, без теоретических штудий, без инструкций из Женевы или Батуми. Они просто перестали быть крепостными — по факту, по духу, по жизни.

Часть пятая. Страна без государства

То, что происходило в Гурии в 1902–1905 годах, историки назовут «крестьянским бойкотом». Но это слишком сухое слово. Это было рождение нового мира.

Представьте себе уезд площадью в пару тысяч квадратных верст. Здесь есть царская администрация, уездный начальник, полицейские стражники, суды, налоги. Но однажды утром крестьяне просыпаются и решают: всего этого больше нет.

Они не платят налоги. Они не идут в суд. Они не пускают в свои села чиновников. Если приезжает полиция — с ней просто не разговаривают. Если помещик требует плату — ему напоминают о клятве.

Лев Толстой, узнав об этом от своего корреспондента Ильи Накашидзе, записал в дневнике: «Утром был от Накашидзе милый человек Кипиани, который рассказал чудеса о том, что делается на Кавказе: в Гурии, Имеретии, Менгрелии, Кахетии. Народ решил быть свободным от правительства и устроиться самому. Душан записал. Надо будет изложить. Это — великое дело».

Михаил Кипиани, народник, прошедший сибирскую ссылку, был не просто информатором. Он стал летописцем Гурийской республики. И его записи сохранили для нас удивительные детали.

Крестьяне создали свое самоуправление. На сходах — а они собирали до пяти тысяч человек — выбирали десятских, сотских и тысяцких. Выбирали трех судей на деревню. И эти судьи вершили правосудие — без взяток, без волокиты, без царского герба.

Они организовали народную милицию — «Красные сотни». Молодые парни с винтовками патрулировали дороги, следили за порядком, охраняли села от грабителей. Но самое удивительное — грабителей почти не осталось.

В Гурии резко упала преступность. Крестьяне договорились не воровать, не грабить, не обижать слабых. И слово держали. Более того — они договорились меньше пить. Сознательно ограничили производство самогона, потому что трезвая голова нужна для дела, а не для драк. Социал-демократы, наблюдавшие за этим со стороны, только руками разводили: «мелкие буржуа» строили общество мечты без всякой диктатуры пролетариата.

Часть шестая. Дато Шеварднадзе и пирали

Особый колорит Гурийской республике придавали «пирали». Так здесь называли разбойников. Слово происходило от арабского «фирар» — «беглый». Сначала так звали дезертиров из османской армии, прятавшихся в горах, потом — всех, кто жил вне закона.

Но гурийские пирали были разбойниками особенными. Они соблюдали неписаный кодекс чести: не грабили бедных, делились добычей с нуждающимися, защищали свои села от чужаков. Жили они в лесах, но в родные деревни наведывались открыто — и всегда находили кров, еду и заботу. Крестьяне их не выдавали. Потому что пирали были своими.

Самым знаменитым из них в те годы был Датико (Дмитрий) Шеварднадзе. Имя это сегодня ничего не скажет человеку, далекому от истории Грузии. Но если я скажу, что он приходился родным дядей Эдуарду Шеварднадзе — тому самому министру иностранных дел СССР и президенту Грузии, — ниточка протянется.

Дато был фигурой колоритной. С ним «Красные сотни» чуть не расправились за старые грехи. Но потом передумали — слишком велик был авторитет пирали среди простого люда. Дато помиловали, и он стал чем-то вроде неофициального союзника республики.

Сама же «Красная сотня» стала главной военной силой восстания. Когда в феврале 1905 года восставшие взяли под контроль почти всю Гурию, а в ноябре вошли в уездный центр Озургети и захватили почту, телефон и телеграф, именно «красносотенцы» несли караулы на улицах. Они провозгласили Гурийскую республику.

Часть седьмая. Женский вопрос и приданое

Отдельная страница этой истории — женщина.

В традиционном грузинском обществе место женщины было четко определено: дом, дети, подчинение мужу. Гурийская республика начала ломать и этот стереотип.

Михаил Кипиани с удивлением отмечал: женщины не просто присутствовали на народных сходах — они выступали, спорили, голосовали. Они требовали равных прав. И самое поразительное — мужчины их слушали.

На сходах зазвучали речи о любви. О том, что жениться нужно по любви, а не по расчету. Что приданое — это пережиток прошлого. И доходило до радикальных предложений: вернуть приданое родителям невесты.

Впрочем, тут же нашлись и практичные люди. Порешили так: если родители хотят дать приданое дочери — пусть дают. Но если дочь берет — это ее дело. А если не берет — тоже ее дело. Главное, чтобы не было принуждения.

Для 1905 года, для патриархальной Грузии это была настоящая революция внутри революции.

Часть восьмая. Губернатор-революционер

Власти в Петербурге, конечно, не могли вечно терпеть «анархию» в отдельно взятом уезде. Но пока в столицах думали, как подавить восстание, произошло нечто совсем уж невероятное.

Губернатором Кутаисской губернии, в состав которой входила мятежная Гурия, назначили человека по фамилии Старосельский. Владимир Александрович Старосельский был агрономом, выпускником Петровской академии, личным другом графа Воронцова-Дашкова — нового наместника Кавказа.

Воронцов-Дашков считался либералом. Витте вспоминал о нем: «Граф Воронцов-Дашков был и остался до сих пор человеком довольно либерального направления». Но даже либерал Воронцов-Дашков не ожидал, что выкинет его протеже.

Старосельский приехал в Гурию, посмотрел на происходящее… и встал на сторону восставших.

Он не стал давить крестьян. Он не вводил войска. Он приехал в сопровождении гурийской крестьянской милиции — и начал переговоры как с равными. Более того, в Кутаиси он открыто покровительствовал левым организациям, включая союз революционных учителей.

Николай II, узнав о похождениях Старосельского, сказал коротко и зло: «Вот о ком считаю нужным сказать крепкое слово — это о кутаисском губернаторе Старосельском. По всем полученным мною сведениям, он настоящий революционер».

Царь не ошибался. В 1907 году Старосельский вступит в РСДРП(б). А пока он делал то, что считал правильным: не давал солдатам стрелять в крестьян, которые просто хотели жить по-человечески.

Часть девятая. Карательный поход

Идиллия не могла длиться вечно.

В конце 1905 года, когда волна революции покатилась назад по всей империи, пришел черед Гурии. На подавление бросили отборные части — 4 тысячи солдат и офицеров под командованием генерал-майора Максуда Алиханова-Аварского.

Фигура мрачная. Аварец по происхождению, герой Туркестанских походов, человек жестокий и решительный. Алиханов не церемонился. Деревни, где находили сопротивление, сжигали дотла. Жителей выселяли. Крестьян, замеченных в «Красных сотнях», арестовывали и отправляли в Сибирь.

К 10 января 1906 года основные очаги сопротивления были подавлены. Алиханов арестовал и самого Старосельского — лично, демонстративно, чтобы другим неповадно было. Экс-губернатора выслали на Кубань.

Свыше трехсот участников восстания отправились по этапу в Сибирь. Для них это был конец пути. Но оказалось — только начало новой истории.

Часть десятая. Сибирский батька

В Сибири ссыльные гурийцы не пропали. Они нашли друг друга, сбились в землячества и ждали своего часа.

Час пробил в 1917-м. Когда рухнула империя, а затем началась Гражданская война, ветераны Гурийской республики вспомнили, как строить власть с нуля. И как воевать.

В Восточной Сибири из них сложился костяк партизанского отряда Нестора Каландаришвили — легендарного анархиста, которого называли «Сибирским Батькой». Сам Каландаришвили, его соратники Михаил Асатиани, Иосиф Кигурадзе, Герасим Зоидзе — все они прошли Гурию, все сражались в «Красных сотнях».

Они принесли в сибирскую тайгу дух своей маленькой республики: лихость, отвагу, презрение к смерти и удивительное благородство. Потому что даже в партизанской войне они старались не грабить крестьян и не обижать слабых.

А что же каратель?

Генерал Алиханов-Аварский получил свое 3 июля 1907 года. В Александрополе (ныне Гюмри) в его экипаж полетели две бомбы. Генерал погиб на месте. Покушение совершили армянские дашнаки — мстили за зверства во время подавления восстания в Эриванской губернии.

Старосельский успел эмигрировать в Париж, где работал фотографом и поддерживал связь с большевистским подпольем.

Воронцов-Дашков остался наместником до 1915 года.

Часть одиннадцатая. Философия креста

Гурийская республика просуществовала недолго — несколько лет надежды и полгода открытой власти. Но она осталась в истории как уникальный пример: бедные крестьяне, почти безоружные, без денег, без поддержки крупных партий, сумели построить общество, о котором мечтали философы.

Они не ждали манны небесной. Они не надеялись на доброго барина или справедливого царя. Они просто взяли и сделали. Сами.

«У меня ничего нет, кроме деревянного креста за спиной», — мог бы сказать любой из них. Но этот крест — не символ бедности. Это символ ноши, которую они взяли на себя. Ноши свободы.

Мы эту жизнь не выбираем. Нам её выбирают. И Гурии выпала судьба стать полигоном для испытания человеческой природы. Испытание показало: даже в самых тяжелых условиях, на самой бедной земле, без образования в институте благородных девиц, люди способны договориться. Установить справедливые суды. Защитить слабых. И не вставать на колени.

Ни перед кем. Никогда.